не нуждается в поддержке, никогда не нуждалась, и тем не менее, его присутствие успокаивает, заполняет собой образовавшуюся дыру никчемности в области сердца, что так неприятно гноится. внушила себе, что сильная и независимая, а сама едва сдерживается, впиваясь ногтями в ладонь, перекрывая душевную боль физической, словно так лучше. но шрамы-предатели служат лишь доказательством собственной уязвимости, а мнимая легкость оказывается не менее тяжелым грузом после.

позволив ему перешагнуть порог, не осознает, что впускает в свою жизнь. добровольно, без тени сомнения, словно так нужно. и он не колеблется, уверено шагает вперед, изучает, задерживая взгляд на всем, что так или иначе касается её, не отставая в своем любопытстве. пару раз косится в его сторону, не отвлекаясь от поиска аптечки, и хмурится, не испытывая привычного дискомфорта от постороннего в доме. так странно. физически ощущает, как он задевает что-то личное, но напрягается больше от мысли, что совсем не возражает.

— не ерзай, — скорее просит, чем требует, дав немое обещание быть аккуратной одним лишь взглядом. сосредоточившись на ранах, не понимает, как допустила его вмешательство в потасовку, позволила пострадать и в довершении обозвала виноватым. не понимает, почему не махнул на нее рукой и не ушел, послушно последовав за гордостью. и уж точно не понимает, как не потерять концентрацию под пронизывающими напротив. не осознает близости, пока невольно не фиксирует мелочи в его внешности. особенно дольше задерживается на родинке, что украшает кончик носа, невесомо задевая её пальцем.

когда переходит к разбитой губе, рука, предательски дрогнув, неприятно скользит по ране, и он ожидаемо реагирует, а она — пугается, что причинила боль. — прости, — звучит сдавленный шепот, который прерывается его неожиданно нежным прикосновением к щеке и последовавшей за этим тишиной. ловит его горячее дыхание своим. вопреки намерению отодвинуться, не двигается с места, скользнув взглядом по лицу. чувствует, как тело одолевает волнение, мысли путаются, хаотично выдавая одно за другим, а дыхание, неровное, только действует на нервы, вынуждая потупить взгляд, — просила ведь не ерзать.

она не двигается, позволяет ему прикоснуться еще. кожа под его шершавыми тлеет. он нежен, но порождает хаос: в теле, в голове, в груди. сердцебиение учащается, во рту все пересохло и кажется, что не хватает воздуха, а все потому, что он отравляет её собой. смотрит своими томными, околдовывает, не дает отвести взгляд и отступить, поступить правильно.

— я не ерзал, — он выдыхает шумно, высматривая по-нежному выточенные скулы, пухлые губы и глаза цвета горького шоколада. его губы болят. избитые, ссадящие, но когда он касается ими ее встречных губ, боль сходит на нет.

сердце будто на мгновение остановилось и забилось с новой силой, воздух стал тяжелым, а их первый поцелуй вышел изучающим, неспешным, будто у них за спиной целая вечность, но этого быстро становится мало. опьяненная, вслепую тянется вперед, обнимает за шею. ласково проводит кончиками пальцев по затылку, а сама все тянется ближе, пока не оказывается на его коленях, а поцелуй, такой влажный, становится все более неистовым.

он подхватывает её на руки. его движения быстрые, смазанные, буквально сносит вазу рукой, когда усаживает на обеденный стол. под спиной теперь холодное дерево, а дыхание их шумное, слишком тяжелое, прерывистое, и ей все мало. давится воздухом, когда он влажными спускается вниз, подставляется под град обжигающих поцелуев, беззвучно молит продолжать, не думает больше, полагается только на чувства. целует лоб, веки, скулы, пытаясь губами нарисовать его лицо, впечатать образ в свое сознание, о чем, вероятно, однажды пожалеет, но не сейчас.

сейчас весь мир сошелся для неё лишь в одной точке — той, где его губы жадно касаются её шеи.