и сколько бы усилий приложено не было, как бы не старалась забыть и забыться, в душе зияющая рана размером с ебанный юпитер все ноет, неприятно пульсирует, напоминает о себе всякий раз, стоит лишь остаться одной. обида и злоба хронические, с осложнениями, а она все верит в самолечение, заглушает боль спиртным антибиотиком и вместо мозгоправа наседает на не менее уставшего бармена, изливает душу, не стесняясь собственной никчемности, а тот лишь кивает, не слушая, отсчитывая секунды до конца смены, а она не замолкает, говорит в пустоту, и ей совсем не принципиально. привыкшая к тотальному одиночеству в компании людей, не ищет поддержки и помощи, и вегас, такой яркий, насыщенный, лишь ненадолго отвлекает от навязчивых мыслей. её тянет обратно, домой, но разве он у нее есть? до нью-йорка лететь шесть часов и этого ничтожно мало, чтобы найти ответ. ясно одно, при упоминании тепла и уюта, в голове давно уже всплывает не родительский дом.

втягивая вечерний воздух, когда пальцами нащупывает нужные ключи. вручил он их без лишних предисловий, будто вернул то, что уже принадлежало ей, и она приняла их также невозмутимо, скрывая трепет и заалевшие щеки. у них все так запутано и криво. из всех фигур, они похожи на ебанный зигзаг. им хорошо и плохо вместе, а без друг друга очень трудно. не знает, как допустила, но он теперь где-то под кожей, по венам, и она не сопротивляется, позволяет стать кем-то большим, позволяет себе нуждаться в его запахе, тепле и голосе, и делает его зависимым в ответ. они любят через боль и разрушают через нежность. порой друг друга, порой нет.

но ссоры забываются так быстро. стоит у двери, и смотрит на спящего, умиротворенного, родного. и ей так грустно от осознания, что не обнимала, не целовала уже целую вечность. скучала. так сильно, что хочется просто лечь рядом, но нельзя. слишком гордые, привыкшие к безусловному одиночеству, к молчанию и умеющие лишь заглушать боль, не справляться с ней. быть слабыми и доверять другим для них — непозволительная роскошь, но они снова и снова переступают через себя, в надежде, быть может, обрести то, чего у них никогда не было.

за готовкой уходит в размышления, это успокаивает и не дает думать о плохом. о его реакции, например. вдруг все еще зол? а если, не дай бог, не будет рад возвращению? выставит за дверь и попросит вернуть те самые ключи, ставшие символом её не одиночества. и мысли эти все равно пролезли в голову, да так, что напрягается всем телом, ощущая его присутствие. дыхание перехватывает, когда одним резким разворачивает к себе и усаживая на тумбу, смотрит. глубоким, темным взглядом, пронзая им насквозь. она молчит, не находит, что сказать, да и не требуется.

втягивает воздух, когда накрывает её губы в настойчивом поцелуе, передавая через него, насколько зол и как сильно скучал. не дает отпор, позволяет вымесить возмущение, гнев, и острая боль в нижней губе приводит в восторг. скользнув языком по ране, слизывает багровый шарик, а губы, покрасневшие, припухшие, трогает улыбка, но она, как бы наказывая, не прикасается к нему, словно проверяя, насколько хватит терпения. неважно, его или собственного. ведь в этом и была вся суть их двоих. они любили, но по-своему.